Крошечная кухня хрущёвки была средоточием душевного тепла. Её светящееся желтым светом окно как маяк среди океана выделялось на чёрном теле города.
За столом сидели двое старых друзей, Димон и Серега, уже изрядно поддатые от радостной встречи после многих лет. Нехитрая холостяцкая закуска уже подходила к концу, а бутылка коньяка еще не опустела. Стрелки часов давным-давно перевалили за полночь и концентрация алкоголя в крови достигла как раз той самой черты, за которой следуют исповеди и озарения.
Серёга неуверенной рукой поднял бутылку и наполнил рюмки с журчащим звуком, который казался самым громким в мире. Это вывело Димона из оцепенения. За открытым окном была неестественная тишина. Ни шума далёких машин, ни лая вездесущих собак, даже шелеста листвы.
—Ну что, Димон. Настало время для откровений. — Серёга вздохнул со звуком кризиса среднего возраста. — Знаешь, о чем я думал сегодня? Было же время, когда трава зеленее, небо голубее и девки более упругие. А сейчас? Субстанция…
Димон невесело усмехнулся.
— Стареешь ты, Серёга. Сколько лет прошло? Двадцать? Хотя, я думаю, это не просто ностальгия, наверное.
Сергей выпил залпом и со стуком поставил пустую рюмку на стол, другой рукой отправляя креветку в рот.
— А что же это такое? Уж не колдовство? Дни летят, считать не успеваешь. И всё каким-то тусклым кажется.
Димон отодвинул рюмку.
— Эх, Серёга, если бы всё так просто было. Помнишь, 2012 год, календарь Майя, конец света? Мы ещё все угорали с этого, мол, нифига не произошло.
— О, припоминаю! — Сергей раскатисто рассмеялся, — Это как будто вчера было. Мы тогда в общаге портвейн купили, проводы устроили. А Димка Смирнов, помнишь его, бородатый? Он тогда сказал: «Если завтра не проснёмся, то я вам всем должен останусь». А проснулись-то! С бодуна, но проснулись.
Димон покачал головой и продолжил, перебивая.
— Ты уверен, что мы тогда проснулись? Я, почему-то, нет. Вот посуди, с тех пор сколько всякой фигни начало происходить.
Сергей пожал плечами, пытаясь поймать оливку острием вилки.
— А что не так?
Дима вздохнул.
—Да всё не так. В том-то и дело, что после этого в мире всякая фигня началась.
Сергей усмехнулся.
— Ты со своими теориями заговора скоро с ума сойдешь.
— Ну смотри.
Димон загнул палец.
— Мировой финансовый кризис. Раз! Войны начались даже там, где их не должно быть. Два! Климатические аномалии. Три! Ты хоть одну зиму со снегом помнишь за последние годы? То-то же. Коронавирус, мать его, который в двадцатых кладёт на лопатки всю планету. И вишенка на торте, — добавил он тише, как будто боялся, что его подслушают, — резонанс Шумана изменился.
Сергей, слушавший до этого с интересом, вдруг рассмеялся.
— Ну даешь! Резонанс Шумана. Ты ещё про ретроградный Меркурий расскажи. Где ты этого нахватался? В «тик-токе»? Давай, ещё про плоскую Землю расскажи.
— В тук-туке, Серёга! На совершенно конкретных форумах.
Серёга сжал кулаки.
—Димон, этот резонанс — всего лишь природное явление и он здесь ни причём. Хоть всякие маги и прочие массажисты утверждают про «единение со Вселенной», но это не более чем следствие грозовой активности. На, вот, почитай на Википедии.
Дима посмотрел на экран протянутого телефона.
— Ну раз ты такой умный и всё списываешь на эзотерику — ответь мне на один простой вопрос. Только быстро, не думая.
— Ну давай!
— Как выглядит дядюшка на логотипе игры «Монополия»?
— Ну, мужик такой. Цилиндр, усики щёточкой, бабочка... И этот, как его, монокль в глазу. Как у типичного буржуя. А что? Причём здесь это?
Димон торжествующе откинулся на спинку стула.
— А ничего. Встань-ка, дорогой, сходи в кладовку. У тебя, плюшкина, уверен, осталась ещё та самая «Монополия».
Сергей выбрался из-за стола и пошатывающейся походкой направился в темноту коридора, где, громыхая пустыми банками и ругаясь, копошился в кладовке.
— Где-то тут валялась… — доносился его голос. — Да ну нафиг!
Он вернулся на кухню держа в руках сильно потрёпанную коробку. Краски выцвели, уголки заклеены скотчем. Он положил её на стол и, не говоря ни слова, оба посмотрели на логотип. Человек в цилиндре улыбался с картонки. Глаз совершенно пуст. Никакого монокля.
— Может, это какое-то другое издание? Или это не та самая игра… — произнёс Сергей неуверенно.
— Нет, Серёга. Это то самое издание. И монокля на нём не было никогда. Ни на одном издании. Ни в одной стране. — Димон размахивал пальцем, как Гарри Поттер палочкой.
— Подожди... Я же чётко помню. Вот как тебя сейчас, вот прямо видел: круглая такая штука под бровью, с цепочкой.
Димон налил коньяка Сергею.
— И я помню. И миллионы людей помнят. И все помнят одно и то же. Это называется «эффект Манделы». Коллективная ложная память.
Сергей оживился, словно этот термин был спасательным кругом.
— Ну! Ну вот! Сам же сказал — «ложная». Значит, это просто самообман? Мозг – это же не жесткий диск, он не запоминает в точности.
Дима покачал головой.
— А теперь представь, что это не так. Представь, что мы помним правильно. А реальность, в которой мы сейчас живём, другая. И в НЕЁ мы попали как раз в декабре 2012 года. И именно поэтому мы, как заезженные пластинки, помним «Я устал, я ухожу», помним монокль на этом чёртовом рантье, помним совершенно другую карту Южной Америки... Мы — артефакты старого, настоящего мира, мы чужаки в этой новой реальности.
Сергей молчал, глядя в абсолютную черноту окна.
— Димон... Я думаю, есть же нормальное объяснение. Оно проще чем параллельный мир. Та же карта Южной Америки, где-то есть старые изображения. Их можно сравнить.
Он кинул оливку в рот.
— Но… даже с объяснением как-то это выглядит стрёмно. Я же точно помню этот чёртов монокль.
— Тогда зачем? Зачем мы здесь? Почему?
Димон пожал плечами.
— А я не знаю, Серёга. Может, это ад такой. А может, эксперимент. Но с 2012 года мы живём в медленном конце света. И никто этого даже не заметил.
На кухне повисла звенящая тишина. Холодильник щёлкнул и замолк. Лампочка под потолком едва заметно мигнула. Серёга, весь погруженный в свои мысли, не сводил глаз с коробки «Монополии», которая лежала у него на коленях. Димон медленно достал из рюкзака потасканый блокнот и торжественно положил его на стол.
— Слушай, Серёга. Я тебе сейчас одну вещь скажу. Только ты не перебивай, ладно? Я очень долго к этому шёл… Сейчас, подожди, чайник поставлю.
Чиркнула спичка, загудел голубоватый огонь на плите. Серега посмотрел на него мутными пьяными глазами.
— Валяй. После конца света я уже на всё согласен.
Димон принял позу поудобнее, закинул ногу на ногу и с важным видом начал.
— Вот смотри, все представляют конец света как яркое и быстрое шоу. Типа как у динозавров: астероид — бах! — ударная волна, ядерная зима, и привет, кайнозой. Раз — и всё. — Он махнул как будто невидимым лезвием. — Зрелищно, драматично, и можно снимать блокбастер с Дуэйном Джонсоном.
— Ну да. Типа «Не смотрите наверх». Раз и планета в клочья.
— Вот именно. А теперь представь, что на самом деле конец света это не событие. Это тихий, медленный и почти невидимый процесс. Как ржавчина в твоём «Жигуле». — Сергей заёрзал на табуретке. — И мы с тобой, Серёга, находимся в самом его разгаре. Прямо сейчас.
— Ну ты и сравнил...
— И не считай меня психом, но у меня есть теория. Реальность, в которой мы сейчас живём, — она не наша. Вернее, не та, что была до 2012 года.
Сергей схватил бутылку и быстро налил полную рюмку.
— А теперь помедленнее, — он вдруг сделал серьезное выражение лица. — Как это «не наша»?
— Помнишь начало нулевых. Жирные спокойные времена, когда была всеобщая свобода, мир, дружба, жвачка? Никакой цензуры, ни в интернете, хотя он только недавно появился, ни в реальной жизни. Никаких границ. Казалось, что впереди нас ждёт только светлое будущее. Что глобализация нас всех перемешает в один большой, дружный земшар. Помнишь?
Сергей грустно усмехнулся.
—Да уж, помню, были времена. Я ещё в 2010-м в Прагу мотался. Пешком через Старый город, пиво по евро... Казалось, ещё чуть-чуть — и вообще рай на земле.
— А теперь что? Тут война, там война. Тут границы закрыты, там санкции. Здесь эмбарго, там гуманитарный кризис. Мир распался на блоки. Даже воздух какой-то… вязкий, что ли, дышать им тяжело. В интернете тебя пасёт Большой Брат. Люди ненавидят друг друга за флаг, за язык, за то, что кто-то не так лайкнул пост. И это не «просто так совпало». Это не «политическая конъюнктура». Это такое свойства другой среды. Мы провалились в реальность, где ненависть это закон физики.
Серёга мрачно смотрел на друга и нервно крутил опустевшую рюмку пальцами.
— И ты хочешь сказать, что та реальность, где трава зеленее, где монокль, где «Я устал, я ухожу»... она была настоящей? А эта фальшивая?
— Я хочу сказать, что мы навсегда из неё выпали. И все наши воспоминания – как сон наяву. Но постепенно и они будут забываться. И это уже происходит. Новое поколение уже не знает той травы и того неба. У них своя память, «правильная», под эту реальность. Хочешь ещё пример из этой же оперы?
— Ну, давай.
Димон открыл блокнот и перелистнул.
— Фраза Дарта Вейдера. Все помнят, как он сказал «Люк, я твой отец», но в фильме он говорит: «Нет, я твой отец». Даже актёр озвучки Джеймс Эрл Джонс ошибочно цитирует её неправильно.
— Нифига себе. Что, реально? — Он схватил телефон и начал что-то набирать. — Хм… Точно. — Посмотрел он на друга с удивлённым выражением.
Димон тожествующе засиял как начищенный самовар, воодушевляясь еще больше.
— А вот тебе еще пример. Морфей в «Матрице» никогда не произносил фразу «А что, если я скажу тебе».
— Не может быть. Это же знаменитый мем! — изумился Сергей.
— Тем не менее, мы его помним иначе.
Серега задумчиво теребил коробку «Монополии».
— Но это же научно объяснимо. — Сергей наконец-то оставил игру в покое, убрав её под стол. — Наша память – это не видеокамера. Есть даже такой термин как «конфабуляция». Это я на Википедии прочитал. Суть в том, что мозг сам достраивает картинку в воспоминании. Замещает пробелы. И каждый раз это происходит иначе.
Димон немного загрустил.
— Ладно, эти примеры лишь вершина айсберга. Вспомни, как мы общались в начале нулевых. ICQ, форумы, ЖЖ. Сидишь себе, с кем хочешь переписываешься. Политика? Анекдоты сочиняли про коммунистов, либералов, правых, левых. Спорили до хрипоты, а потом шли вместе пить пиво. Не было никакой ненависти. Не было разделения.
— Точно! — Серёга оживился. — Можно было критиковать кого угодно — и тебе ничего не было. Была свобода слова.
— Именно! — у Димы загорелись глаза, от волнения он раскраснелся как вареный рак. — И я тебе скажу, это не просто интернет или даже мир стал другим. Это такое свойство нашей новой реальности. Здесь ненависть является её составляющей.
—Так, не спеши, — перебил его Серёга. — Сначала выпьем за новую реальность.
Коротко звякнули рюмки и Димон продолжил.
—Есть такая теория, называется «Теория мёртвого интернета». Звучит страшно, но суть в том, что сторонники считают, что после 2016 года интернет как способ общения людей умер. Большая часть контента создаётся ботами, они же ведут дискуссии между собой, создавая видимость живого общения. Мы – лишь зрители этого блядского цирка с конями и клоунами-дегенератами.
—И зачем это кому-то нужно? Ты ж знаешь, что просто так ничего не происходит.
Димон прищурился.
—А вот это самое интересное. Алгоритмы создают информационный кокон, подсовывая в предложениях то, что тебя удержит в онлайне, заставит участвовать в дискуссиях. По сути, заставляет тебя проявлять определённые эмоции.
—Димон, ты несешь какую-то дичь. Если я, к примеру, на Ютубе ищу «как построить дом», то и предлагать он мне будет что-то похожее. Каким хреном это заставит меня кого-то ненавидеть?
—Ну ты как маленький, Серёга. Ютуб подсовывает то, за что платят рекламодатели, а платят они за просмотры. А просмотры самые высокие у какой категории? Конечно, это скандалы, всякие острые темы, политика… В общем, всё то, что выбивается из обычной информационной повестки.
— И что будет, если я с кем-то поделюсь своими соображениями в комментариях?
—Тогда, бот попробует втянуть тебя в беседу и подвести к определенной точке зрения. Понимаешь,это измерение питается эмоциями, а на выходе — концентрат злобы.
— Подожди... То есть, когда я спорю с кем-то в соцсетях... — произнёс Серёга растерянно.
— Ты, скорее всего, споришь с алгоритмом, задача которого удержать тебя в онлайне, подогревая твою ненависть. Это такая архитектура этого мира — «Разделяй и властвуй».
Серёга молча смотрел в черноту окна, очевидно, переваривая сказанное. Тьма была вязкая и абсолютно чёрная.
— Ладно. Но мы-то настоящие? Мы прям сейчас с тобой говорим по-настоящему?
Димон отстранённо пожал плечами.
— Мы — да. Пока что. Но с каждым годом таких, как мы, помнящих ещё тот, настоящий мир, всё меньше. И однажды ты проснёшься и уже не вспомнишь ничего. И тогда ты полностью станешь частью этого мира.
Он встал и налил себе чаю. Серёга все еще сидел в той же позе, погружённый в свои мысли.
— И кому, по-твоему, это всё нужно? Ну, контроль этот над сознанием. Корпорациям? Правительству? Инопланетянам?
Димон отхлебнул из кружки.
— А вот это уже неважно. Важно то, что кокон этот информационный защищает новую вселенную от нас. Или нас от осознания, что мы здесь чужие. Когда мы сидим в интернете и ненавидим друг друга за флаг или вакцинацию, мы не задаём главный вопрос: «А где мы вообще находимся?». Кокон глушит этот вопрос. Ему не нужны бунтари. Ему нужны послушные генераторы эмоций.
На кухне повисла напряжённая тишина, только едва заметно мигнула лампочка.
— И как же ты прорвал этот кокон? Если он такой всесильный.
Димон невесело усмехнулся.
— А я и не прорывал. Просто анализировал различные несоответствия, сравнивал со своими воспоминаниями. Находил маленькие дырочки в декорации. И когда их достаточно много, кокон перестаёт работать.
Затем, после короткой паузы, как будто он восстановил подключение к какой-то информационной сети, он продолжил.
— А знаешь, у меня вдруг вырисовался образ... Мы тут с тобой говорили про новую реальность, про кокон, про ненависть. А что, если это не просто среда, что, если у всего этого есть... обитатель? Или даже хозяин?
Серёга удивлённо повернулся к другу, прервав своё медитативное созерцание черного прямоугольника.
— В смысле — бог этого мира?
— Ну не обязательно бог. Может, какой-то паразит, который питается ненавистью. Ему нужна наша злоба, наши споры, наши войны. Оно стравливает нас, чтобы потом высосать. Эмоции — это его еда.
В этот момент лампочка под потолком резко мигнула. Раз, другой. Свет моргнул, потускнел.
— Отлично. Еще этого не хватало. Электричество тут иногда пропадает. Ты же знаешь, проводка в этих домах старая, ещё с брежневских времён. Сейчас ещё и пробки выбьет.
Димон, не сводя глаз с мигающей лампочки, прошептал:
— Да, конечно, Серёга. Это всё старая проводка.
Свет перестал мигать и вернулся в норму. Серёга налил себе ещё коньяку дрожащей рукой.
Внезапно Димон настороженно спросил:
— Серёга... А когда ты в последний раз слышал что-то за окном? Машину, например. Или собачий лай?
— Ну... Не знаю. Три часа ночи, все спят, какие машины?
Димон поднялся со стула и подошёл к окну.
— Даже в три часа ночи есть звуки. Ветер. Шум листвы. Сирена скорой где-нибудь. А сейчас... Тихо, как в склепе. И ни одного фонаря.
Серёга подошел к Димону. Тишина, действительно, была абсолютная. Он раздвинул шире занавеску, выглянул в окно и застыл.
— Что там? — Нетерпеливо поинтересовался Димон.
Серёга не ответил. Он смотрел в окно, и лицо его медленно белело прямо на глазах. Там, за стеклом, не было улицы. Не было фонаря, который должен был освещать участок двора. Нет было и дома напротив. Даже темноты в привычном смысле — ночного неба, звёзд, силуэтов деревьев – не было. Было просто «ничто». Абсолютно чёрное, глубокое, без единого отблеска. Как бархатный занавес, которым закрыли всё.
— Димон... Там ничего нет. Нихрена. Просто ничего.
Димон потеснил его. Несколько секунд они оба смотрели в чёрную пустоту. Ни дуновения. Ни звука. Тишина была такая, что слышно, как бьётся собственное сердце.
Димон. Схватил его за плечо и втянул на кухню.
— Окно закрой. И отойди.
Серёга как в замедленной съёмке захлопнул окно и повернулся к Димону. Его глаза были расширены от ужаса, руки дрожали, даже дышать он, как будто, боялся.
— Это что... Это сон?
— Не думаю.
Затем, не говоря ни слова, он быстрым шагом подошёл к входной двери. Димон поспешил за ним. Серёга распахнул дверь и замер на пороге. Лестничная площадка была. Вернее, Димон видел кусок крашеной синей масляной краской стены, почтовые ящики, фрагмент батареи — всё, что успел вырвать из тьмы свет тусклой лампочки с площадки. За пределами освещённого участка была темнота. Не просто темнота, а плотная, будто физически осязаемая, мгла. Как штора из чёрного бархата, которая начинается в метре от двери и поглощает лестничный пролёт, звуки, и сам воздух. И никакого движения, никакого сквозняка. Просто стена тьмы.
Димон резко схватив друга за руку прошептал тихо, как будто боясь привлечь внимание того, что скрывалось в глубине.
— Быстро закрой дверь... Закрой дверь, не выходи.
Серёга медленно, как в трансе, закрыл дверь. Звук был неестественно глухой, как будто крышка гроба. Не щелчок металла замка, а хруст костей. Они молча вернулись столу. Серёга смотрел прямо перед собой. Димон налил обоим остатки коньяка, который они выпили залпом. Руки дрожали у обоих, голоса превратились в шёпот.
— Оно нас услышало, Серёга. То, о чём я говорил. Мы слишком близко подобрались к правде. И оно решило показать нам край декорации.
— И что теперь? – с трудом выдавил Серёга.
— Ждать. Может, отпустит. А может... мы просто застряли здесь навсегда. В этой кухне.
Они затихли. Чернота за окном была такая же непроницаемая. Даже лампочка как будто стала тусклее.
— Серёга... ты видишь?
— Что ещё? – тот поднял голову и уставился на потолок.
— Лампочка.
Ещё минуту назад она горела ярко, свет резал глаза. А сейчас сквозь стекло колбы отчётливо была видна ярко-красная спираль. Каждый её виток прорисован с неестественной, микроскопической чёткостью.
— И воздух... Ты чувствуешь?
— Что? – Серёга попытался сделать вдох, но это удалось ему с трудом, как будто атмосфера сгустилась и воздух с большим сопротивлением протискивался в лёгкие.
Даже звуки – далёкое тиканье часов, шорох одежды, — стали на октаву ниже, как пластинка на половинной скорости.
— Что происходит... Мы как в сиропе... Слышишь? — Серёга посмотрел на Димона.
Тот выглядел как фотография, где на максимум выкрутили контрастность. Исчезли полутени, а все тени в помещении стали непроницаемыми. Воздух давил на барабанные перепонки как перед грозой. Даже ощущение верха и низа пропало. Осталась только мысль на задворках угасающего подсознания: «Это конец. Тот самый тихий конец».
А затем, как будто выстрелила пробка из бутылки. Воздух снова стал лёгким и прозрачным. Лампочка ярко засветилась. Друзья одновременно глубоко вздохнули, возвращаясь к реальности.
Кухня та же. Стол. Кружки. Пустая бутылка. Но что-то изменилось — не в комнате, а за окном. Там, где минуту назад висела чёрная бархатная штора, теперь — серый, неуверенный свет.
Серёга посмотрел в окно и просипел:
— Светает...
За окном неуверенно чирикнула птица. Затем ещё одна и ещё. И вскоре птичий гомон смешался с шумом листвы и прочими утренними звуками. Этажом выше послышался звон посуды. Под окнами проехал автомобиль. Мир ожил.
Бледные как привидения, друзья сидели за столом. Перед ними — пустая бутылка, две кружки с остывшим чаем, разбросанные бумаги. Всё как прежде. И одновременно — совершенно иначе.
— Мы... мы что, всё ещё здесь? — Неуверенно произнёс Сергей.
— Похоже на то…
— А то, что мы видели... Это что было?
— Я не знаю. Может, нас предупредили. А может, коньяк палёный.
Димон подошёл к окну и отдернул занавеску. Обычный двор. Ржавый серёгин «Жигуль», припаркованный на детской площадке. Старые тополя. Покосившийся фонарь. Обычный спальный район.
— А если оно вернётся? Следующей ночью?
— Может, и вернётся. А может, и нет. Теперь мы знаем правила, Серёга. Не задавай лишних вопросов. И главное... не помни слишком много.
Он повернулся со странной, усталой улыбкой. Не победителя. Выжившего.
— Слушай, Димон... А ты какую марку брал? – Серёга крутил в руках пустую бутылку.
— «Курвуазье», как обычно. А что?
— Ты уверен?
— Абсолютно. Я ещё в магазине думал: взять «Курвуазье» или «Хеннеси», взял «Курвуазье». Помню, как продавщица в чеке пробила.
Серёга показал бутылку Димону.
— А это что?
Димон наклонился ближе. На бутылке — этикетка «Чёрного аиста». Дешёвого коньяка, который он не покупал уже лет десять.
— Да ну на фиг... Не может быть. Я же точно помню.
— И я помню. Ты пришёл и сказал: «Серёга, у нас сегодня как в старые добрые». Я ещё пошутил: «Ого, барин при деньгах». А это...
Димон почесал затылок.
— Может точно паленый коньяк? Или наши воспоминания настолько за ночь изменились?
Серёга горько усмехнулся.
— Значит, мы теперь даже коньяк нормальный вспомнить не можем. Что дальше? Имена родителей? Дата рождения? Может, я не Серёга вовсе, а какой-нибудь... Альберт?
Димон поднял на него глаза.
— Пока помним — мы ещё те самые. Держись за свои воспоминания. Это единственное, что у нас осталось.